Начиная свой рассказ о 3-ей Воле, сразу хочу предупредить: здесь мы вступаем в самый мрачный и тягостный круг жизни человеческого духа. Поэтому заранее прошу прощения у читателей с 3-ей Волей за ту откровенность, с какой придется говорить о скрытой и тягостной стороне их существования.
Всякая Третья функция раздвоена и уязвлена. Особый трагизм положения «мещанина» заключается в том, что у него уязвлена именно Воля — опора личности, то, на чем держится весь порядок функций. А когда ослаблена и травмирована опора, все здание человеческой психики делается шатким и уязвимым.Жизнь становится хроническим кошмаром: даже слабые удары и просто прикосновение к любой, не только Третьей, функции способны потрясти до основания существо «мещанина», послать 3-ю Волю в нокаут.
Тотальная ранимость — отличительная и наиболее пугающая черта психики «мещанина», она делает 3-ю Волю похожей на моллюска с нежнейшим и беззащитнейшим тельцем, которому природа отказала в панцире и тем обрекла с пеленок до гроба на злобу, агрессивность, скрытность и одиночество.
Надо иметь очень много душевного здоровья, чтобы без страха заглядывать в ту бездну, что представляет собой душа «мещанина». Романы Достоевского — лишь слабый отблеск того ада, в котором хронически живет 3-я Воля.
По-настоящему только к психике «мещанина» применим термин «комплекс», так как она действительно представляет собой целый комплекс болячек,ожегов и язв, грозящий разрастись в одну многофункциональную гноящуюся рану. Поэтому и средства самозащиты у 3-ей Воли имеют вид комплексного универсального набора. Если читатель помнит, у каждой Третьей функции есть свой «фиговый листок». Есть он и у 3-ей Воли — это лицемерие и юродство. Но так как у «мещанина» уязвим весь порядок функций, ему приходится прикрывать себя целиком, всем опахалом из существующих «фиговых листов»: то юродствуя, то ханжествуя, то иронизируя, то впадая в глубочайший скепсис.
Образ голого моллюска с нежнейшим, ранимейшим тельцем, крадущегося по жизни, как по серпентарию, в маскхалате из фиговых листьев, — тот образ, что достаточно точно передает состояние внутренней жизни 3-ей Воли.
Одним из типичных производных душевного состояния 3-ей Воли является то, что чувствуя, как гнется и трещит под тяжестью других функций Воля, она старается перенести центр тяжести личности на хорошо прощупываемую в себе, избыточную Первую функцию.
Получается нечто похожее на человека, который вместо того, чтобы ходить по канатному мосту (из четырех функций), предпочитает ходить по одному канату (по Первой функции), считая, что один канат, но зато надежный, лучше четырех, особенно если сделать его потолще. Балансирование же на одной Первой функции приводит к тому, что «мещанин», стремясь к усилению и укреплению Первой, искусственно гипертрофирует ее, и без того гипертрофированную, до таких степеней, что окружающие начинают классифицировать состояние «мещанина» как безумие.
Прежде, говоря о Первых функциях, мне уже приходилось упоминать, что с ними связываются в психиатрии те или иные отклонения. Теперь пришло время сказать, что большинство такой группы риска составляют «мещане»: сочетание 1-ой Эмоции с 3-ей Волей дает маниакально-депрессивный психоз, сочетание 1-ой Логики с 3-ей Волей — паранойю, сочетание 1-ой Физики с 3-ей Волей — патологическую скаредность и жестокость. Механизм этих отклонений прост: человек стремится, не надеясь на израненную Волю, сделать еще более избыточным и надежным то, что у него и так избыточно и надежно, впадая тем самым в такой перехлест, что психиатрия начинает трактовать его душевное состояние как патологию. Хотя повторюсь, перечисленные отклонения — явления скорее психотипические, нежели психиатрические.
Описывать внутреннее состояние 3-ей Воли чрезвычайно трудно, поэтому лучше обратиться к документу. Вот отрывки из письма одного юного «мещанина», замечательное тем, что его автор не только постоянно ощущает в себе скрытый изьян, но и пытается анализировать его истоки:» Я просмотрел свое прошлое и настоящее, и получилось, что я скудная безликость, осознающая свою безликость. Я и раньше об этом догадывался, но теперь уверен точно.
У меня никогда не было друзей, вернее, был один во 2-ом классе, но мы потом раздружились. Надо мной всегда все смеялись, я имею в виду своих ровесников, а я почему-то в мыслях всегда считал себя лучше всех их. В жизни все было по-другому…
У меня не хватает сил до конца доучить урок. Я постоянно думаю о себе или мечтаю. А в мечтах обычно я сильный, волевой и целеустремленный, не то, что в жизни. В спорте я ничего не сделал, хотя и занимался 5 лет греблей. Я достигал неплохих результатов на тренировках. Но как только наступали соревнования, я показывал самый плохой результат.
С людьми я чувствую себя скованно и неловко. Перед прохожими я прячу глаза, как будто я перед ними в чем-то виноват. Я ничего не могу с собой поделать!
Последние годы, где-то 7-8 класс, я стал очень скованно чувствовать себя в классе. Я чувствовал, что у меня нет друга., и те одноклассники, к которым меня тянуло, на меня не обращали внимания, и я мучился. Чего только я не передумал. Сейчас, оглядываясь назад, я понимаю, что у меня никогда не было своего лица. Я всегда шел у кого-нибудь на поводу. И вообще у меня такое чувство, что я ничего не чувствую. Я не умею злиться, смеяться от души, я не умею! Я не могу или не умею дружить, а так хочется иметь друга!
Когда меня ругают, я совершенно не могу ничего сказать против. Я чувствую, что что-то во мне не так как надо. Во мне нет каких-то сил. Мне учительница по этике говорила, что наклонность к характеру передается по наследству от родителей. Тогда, может, я бесхарактерный от отца. Он давно с нами не живет, но мать говорила, что он был алкоголик и безвольный человек, а мать у меня сильная, с характером.
…Как жить дальше! С каждым днем становится все тяжелее и тяжелее».
Такая вот исповедь. Своеобразный скорбный список мук 3-ей Воли. Комментировать каждое слово письма сейчас нет смысла, о специфике психологии «мещанина» еще много придется говорить далее.
Ложь — самая ранняя и самая верная примета 3-ей Воли. Не стану утверждать, что остальные Воли никогда не врут — случается, но только по большой нужде. Иначе дело обстоит у 3-ей Воли. Она врет часто, автоматически, импульсивно, глупо, бессмысленно. Ложь для «мещанина» — универсальное орудие самозащиты и самоутверждения и потому обнажается при первой же мнимой или реальной угрозе, а равно при первой же возможности пустить пыль в глаза. 3-я Воля слишком ранима, слишком чувствительна к общественному мнению, чтобы не пытаться ложью оградить уязвленное ядро своей натуры. Если для «дворянина» людские оценки в состоянии лишь оцарапать поверхность его могучего существа, то для «мещанина» всякое мнение, положительное ли, отрицательное ли, вызывает сотрясение основ, волнует до глубины души, стимулируя ответную реакцию в виде импульсивного и обычно мало кого убеждающего вранья.
Притворство, лицедейство, а прямее сказать, лицемерие — неотьемлемая часть все той же склонности 3-ей Воли ко лжи. «Мещанин» боится обнаружиться, раскрыться, предпочитая выглядеть кем-то, чаще человеком, более социально значимым, нежели быть самим собой. Достоевский писал: «Мы все стыдимся самих себя. Действительно, всякий из нас носит в себе чуть ли не прирожденный стыд за себя и за свое собственное лицо и, чуть в обществе, все русские люди тотчас же стараются поскорее и во что бы то ни стало показаться непременно чем-то другим, но только не тем, что он есть в самом деле, каждый спешит принять совсем другое лицо.»
3-я Воля — прирожденный актер театра, который лучше назвать не «социальным», а «иерархическим», потому что «мещанин» лицедействует не только в обществе, но и в семье.
«Мещанин» еще мягче и послушнее, нежели «дворянин». Но податливость податливости рознь. Сравнивая 2-ую и 3-ю Воли, Ларошфуко очень верно замечал: «Истинно мягкими могут быть только люди с твердым характером, у остальных же кажущаяся мягкость — это чаще всего просто слабость, которая легко превращается в озлобленность». Действительно, «мещанин» послушен, но не по своей воле и, тайно ненавидя насильников над своей волей, готов бесконечно копить обиды, при первой же возможности жестоко расплачиваясь за свою былую покорность.Так, юный Пол Маккартни после родительской порки, заявив о полном и окончательном раскаянии, пробирался в родительскую спальню и со словами «Вот вам!»»Вот вам!» обрывал кисею а занавесках. Двусмысленной покладистостью отличался русский царь Николай II; однажды он сделал такое характерное признание: «Я всегда во всем со всеми соглашаюсь, а потом делаю по-своему». У русских царей это было родовой чертой: Александра I, прадеда НиколаяII, родные называли «кротким упрямцем».
Чем ниже приходится сгибаться 3-ей Воле, тем неожиданней и хлеще бывает выпрямление. Окружающие обычно характеризуют такое выпрямление как «предательство», но, по большому счету, 3-я Воля никогда не предает, потому что никогда и никому до конца не принадлежит. Верность — удел либо очень сильных, либо безнадежно слабых людей. «Мещанин» занимает промежуточное положение и потому по самой сути своей не верен, хотя заверений и авансов на сей счет обычно дает с избытком.
Вспоминая Андрея Белого, Бердяев писал: «У этой очень яркой индивидуальности твердое ядро личности было утеряно, происходила диссоциация личности в самом его художественном творчестве. Это, между прочим, выражалось в его страшной неверности, в его склонности к предательству…
Он производил впечатление друга дома. Со мной он постоянно соглашался, так как вообще не мог возражать в лицо. Потом внезапно на некоторое время совершенно исчезал. В это время он обыкновенно печатал какую-нибудь статью с резкими нападками на меня… У меня было такое впечатление, что он сводил счеты за то, что соглашаясь с глазу на глаз, не будучи согласен, он отыгрывался в ругательных статьях.»
Предательство, как форма добровольного ответа на внешнее необоримое волевое давление, для «мещанина»часто сосуществует еще и как недобровольный ответ на тоже давление. К Горькому, в 1917 году написавшему статью о провокаторах, пришло письмо от одного такого «товарища-провокатора», где содержались следующие выразительные строки: «Я не оправдываюсь, но мне хотелось бы, чтобы психология, даже такого жалкого существа, как провокатор, все же была бы уяснена вами.Ведь, нас — много! — все лучшие партийные работники. Это не единоличное уродливое явление, а, очевидно, какая-то более глубокая общая причина загнала нас в этот тупик. Я прошу вас: преодолейте отвращение, подойдите ближе к душе предателя и скажите нам всем: какие именно мотивы руководили нами, когда мы, веря все душой в партию, в социализм, во все святое и чистое, могли «честно» служить в охранке и, презирая себя, все же находили возможным жить?»
«Мещанин» природный агент-двойник, потому что ни противостоять чему-то, ни принадлежать чему-то до конца у него не хватает духа, Воли — и в этом единственная и главная причина той парадоксальной раздвоенности личности, что наблюдалась, наблюдается и будет наблюдаться в нашей и без того сложной, таинственной, метафоричной душевной жизни.
Кастовая, иерархическая картина космоса, общества, семьи, что с рождения живет в душе «мещанина», является важным элементом психологии 3-ей Воли. Главное в ней — бесконечная сложность прозреваемой внутренним оком иерархии. Если читатель помнит, иерархическая картина 1-ой Воли очень проста и ограничивается двумя ступенями, а у 2-ой Воли она просто отсутствует. Поэтому нельзя не признать своеобразие зримой 3-ей Волей иерархии, которая, по ее мнению, бесконечно сложна и складывается из бесконечного множества компонентов.
Невозможно описать все, что, на взгляд «мещанина», имеет значение при определении места в жизни: место на космической лестнице, место на лестнице природы, возраст, пол, раса, национальность, религия, происхождение, должность, внешность, имущественное положение, профессия, образование и множество других, казалось бы, не заметных глазу слагаемых, позволяющих «мещанину» найти каждому особое место в его кастовой картине мира.
Само по себе признание наличия различий среди населяющих мир существ не несло бы в себе ничего тревожащего, если бы 3-я Воля все эти различия не абсолютизировала, а абсолютизировав, не строила соответствующим образом свои отношения и поведение. Как это выглядит на практике, легко наблюдать в нашем литературном мире и на фигурах таких гигантов как Пушкин и Брюсов. Вот две зарисовки с натуры: «Чувство равенства было Брюсову совершенно чуждо. Возможно, впрочем, тут влияла и мещанская среда, из которой вышел Брюсов. Мещанин не в пример легче гнет спину, чем, например, аристократ или рабочий. Зато и желание при случае унизить другого обуревает счастливого мещанина сильнее, чем рабочего или аристократа. «Всяк сверчок знай свой шесток», «чин чина почитай» — эти идеи заносились Брюсовым в литературные отношения прямо с Цветного бульвара. Брюсов умел или командовать, или подчиняться. Проявить независимость — означало раз навсегда приобрести врага в лице Брюсова.»,»Пушкин соображал свое обхождение не с личностью человека, а с положением его в свете, и потому-то признавал своим собратом самого ничтожного барича и оскорблялся, когда в обществе встречали его, как писателя, а не как аристократа.»
Особенно заметна кастовость «мещанина» на фоне ровного отношения к окружающим «дворянина». Другой современник Пушкина продолжал:»Дельвиг со всеми товарищами по лицею был одинаков в обращении, но Пушкин обращался с ними разно. С Дельвигом он был вполне дружен и слушался, когда Дельвиг его удерживал от излишней картежной игры и от слишком частого посещения знати, к чему Пушкин был очень склонен. С некоторыми же из своих товарищей лицеистов, в которых Пушкин не видел ничего замечательного, и в том числе с М.Л.Яковлевым, обходился несколько надменно,за что ему часто доставалось от Дельвига.»
Как всякое явление, кастовость 3-ей Воли имеет и свою положительную сторону. Она делает «мещанина» существом в высшей степени тактичным, чутким к невидимым сословным барьерам, о которые по слепоте своей нередко спотыкаются другие Воли.
Способность 3-ей Воли к социальной мимикрии несравненна, и, не желая мучить читателя своим косноязычием, просто приведу в этой связи обширную, но исчерпывающую цитату из Гоголя.: «Надобно сказать, что у нас на Руси если не угнались еще кой в чем другом за иностранцами, то далеко перегнали в умении обращаться. Пересчитать нельзя всех оттенков и тонкостей нашего обращения. Француз или немец век не смекнет и не поймет всех его особенностей и различий; он почти тем же голосом и тем же языком станет говорить и с миллионщиком и с мелким табачным торгашом, хотя, конечно, в душе поподличает в меру перед первым. У нас не то: у нас есть такие мудрецы, которые с помещиком, имеющим двести душ, будут говорить совсем иначе, нежели с тем, у которого их триста, а с тем, у которого их триста, будут говорить опять не так, как с тем, у которого их пятьсот, а с тем, у которого их пятьсот, опять не так, как с тем , у которого их восемьсот, словом, хоть восходи до миллиона, все найдутся оттенки. Положим, например, существует канцелярия, не здесь, а в тридевятом государстве, а в канцелярии, положим, существует правитель канцелярии. Прошу посмотреть на него, когда он сидит среди своих подчиненных, — да просто от страха и слова не выговоришь! — гордость и благородство, и уж чего не выражает лицо его? просто бери кисть и рисуй: Прометей, решительный Прометей!Высматривает орлом, выступает плавно, мерно. Тот же самый орел, как только вышел из комнаты и приближается к кабинету своего начальника, куропаткой такой спешит с бумагами под мышкой, что мочи нет. В обществе и на вечеринке, будь все небольшого чина, Прометей так и остается Прометеем, а чуть немного повыше его, с Прометеем сделается такое превращение, какое и Овидий не выдумает: муха, меньше даже мухи, уничтожился в песчинку! «Да это не Иван Петрович, «- говоришь, глядя на него.-«Иван Петрович выше ростом, а этот и низенький и худенький, тот говорит громко, басит и никогда не смеется, а этот черт знает что: пищит птицей и все смеется». — Подходишь ближе, глядишь, точно Иван Петрович!»
Читая Гоголя, не станем торопиться с выводом, будто кастовость 3-ей Воли касается только общественной жизни. Для «мещанина» иерархический принцип универсален. «Мещане»-философы создают системы по-платоновски сложного соподчинения миров. «Мещане»-богословы расставляют по ранжиру духовные силы, святых и вероисповедания. «Мещане»-этнографы на фашистский лад присваивают разные чины расам и народам. Что касается «мещанина»-обывателя, то он, будучи очно или заочно согласен со всем, что постулирует кастовость в разных сферах бытия, стремится прежде всего, но одному ему ясным, но твердым приметам, утвердить строгую систему соподчинения в своей собственной семье.
Со стороны система «мещанского» фамильного чинопочитания выглядит иногда смешной, иногда пугающей. Например, Василий Розанов не разрешал домочадцам есть мясо из супа и поедал его в гордом одиночестве, а отец Достоевского, ложась днем спать, заставлял великовозрастных сыновей отгонять от лица своего мух. Однако, как бы там ни было, иерархия для «мещанина» — это едва ли не единственная твердь, на которую он с большей или меньшей уверенностью может опереться, что в условиях подвластной всем ветрам, постоянно и всем колеблемой психики 3-ей Воли необычайно существенно.
Однако «мещанин» не был бы самим собой, если бы и по отношению к иерархии не выступал одновременно и хранителем, и колебателем ее. Та ниша, которую занимает 3-я Воля в прозреваемой ею иерархии — это клетка, со всеми вытекающими из этого обстоятельствами удобствами и неудобствами; она — панцирь и тюрьма, щит и тиски. Табель о рангах не дает «мещанину» падать ниже положенного места, но он же не дает ему подняться выше его. Поэтому 3-я Воля — и хранитель, и колебатель чиноначалия. Разница в том, что чем ниже судьба помещает «мещанина», тем более он колебатель, чем выше — тем более хранитель. Этим обстоятельством, кстати, можно обьяснить эволюцию многих политических деятелей, начинавших свою карьеру крайними радикалами и заканчивавших ее крайними консерваторами.
Однако, по большому счету, всякий «мещанин» по делам своим больше устроитель иерархии, тогда как в мечтах — более разрушитель. Дело в том, что претворить разрушительные мечты в дело ему мешает хроническая неуверенность в себе — боязнь, что несвязаное путами чинов свободное парение не только не поднимет его вверх, а, наоборот, уронит на дно общественной жизни. Поэтому, поразмыслив на досуге, он решает, что надежнее не рисковать и оставить все как есть.
3-я Воля любит и ненавидит Власть. И больше любит, чем ненавидит. В подсознании «мещанина» Власть мистически отождествляется с Волей, а так как у него самого воля уязвлена, то «мещанин» испытывает к носителю власти чувство, похожее на то, что испытывает старый туберкулезник к юной, дебелой, розовощокой крестьянке.
3-я Воля завидует, ненавидит и в тоже время бессознательно и почти бескорыстно льнет к Власти, норовит подольше побыть в Ее поле. Пушкин, автор очень радикальных стихов, по словам его лучшего друга, «имел какую-то жалкую привычку изменять благородному своему характеру и очень часто сердил меня и вообще всех нас тем, что любил, например, вертеться у оркестра около Орлова, Чернышева, Кисилева и других: они с покровительственной улыбкой выслушивали его шутки, остроты. Случалось из кресел сделать ему знак, он тотчас прибежит».
Через бессознательную и почти бескорыстную любовь 3-ей Воли к Власти легко обьясняется один давний и, кажется, неразрешимый исторический парадокс: как ни бывал жесток тиран, как бы методично ни косил головы своего окружения, место вокруг него никогда не пустовало. Удивительно, но всегда находились камикадзе, жаждущие своими телами заполнить бреши в постоянно прорежаемой свите тирана, ради краткого мига пребывания в чертогах власти. Эта тяга сродни сомнамбулизму, сродни силе, необоримо влекущей бабочку к огню. Власть как зримое выражение воли — единственное, что по-настоящему 3-я Воля любит и ради чего готова на любые жертвы.
Вместе с тем «мещанин», при всей своей любви к власти, склонен к занятиям скрытым саботажем, тайной фронде, юродству, демонстрации ложного смирения и внешнего равнодушия к власти. И такое двойственное отношение к власти нередко шокирует окружающих. Как писал один из современников поэта, «Пушкин составлял какое-то загадочное, двуличное существо…Он был и консерватор, и революционер.»
3-я Воля прекрасна в роли подчиненного. Ей вообще удобней быть при принятии решений ведомым, а не ведущим, поменьше брать на себя ответственность. Вальтер Шелленберг, шеф нацистского СД, так описывал свои первые впечатления от зрелища ставшей ему позднее родной организации: «Все большее восхищение вызывало во мне беззвучное взаимодействие всех шестерен невидимого, как мне казалось механизма, открывавшего передо мной новые двери, командуя мной при этом как безвольной куклой.»Но не в покладистости главное достоинство 3-ей Воли как служаки. Достоинство в том, что она не тупо и прямо исполнительна, а исполнительна артистично. Будучи искательным, предупредительным, «мещанин» служит не за страх, а за совесть. Как подсолнух за солнцем, следит он своим внутренним оком за начальством, стремясь исполнить даже невысказанные его пожелания. Ловя тонкой мембраной своей ранимой Воли любые исходящие от босса флюиды, «мещанин», играя на опережение, часто преподносит ему то, чего он не ждет, не успел или постеснялся прямо сформулировать.
Насколько хороша 3-я Воля в качестве подчиненного, настолько ужасна она в роли начальника. Первое, что делает деятельность «мещанина» на посту босса малоплодотворной, так это обусловленные, конечно же, характером, или, лучше сказать, слабохарактерностью, непоследовательность, половинчатость, двусмысленность его решений. По-моему, лучшую характеристику 3-ей Воле на посту начальника дал Сперанский, говоря об Александре I: «Вы знаете подозрительный характер государя. Все что он делает, он делает наполовину. Он слишком слаб, чтобы править, и слишком силен, чтобы быть управляемым.»
Второе, что еще больше портит дело в данной ситуации — это отношение 3-ей Воли к подчиненным. Практически о каждом «мещанине» можно сказать то, что было сказано в свое время об императоре Калигуле: «Не было на свете лучшего раба и худшего государя.» Беда отчасти заключается все в том же, характерном для его психической картины отождествлении Власти и Воли. Став боссом,3-я Воля решает, что место должно ее красить, и начинает имитировать стиль и поведение 1-ой Воли, т.е. избыточность воли. Но так как начальственное кресло в порядке функций «мещанина» ничего не меняет, то получается у него не копия, карикатура на «царя»: чванство вместо гордости, упрямство вместо упорства, тирания вместо диктатуры.
Да, да тиранами рождаются и рождаются непременно с 3-ей Волей. Остальные Воли либо мало ценят власть, либо чувствуют себя достаточно сильными, чтобы не слишком ею злоупотреблять. Иное дело — «мещанин». Получив в руки власть- предмет своих робких, тайных вожделений, он в глубине души своей сознает насколько мало достоин такого дара, и страх перед обнаружением этого несоответствия торопит его давить вокруг себя все независимое, все личное, а при случае и все живое.
При этом едва ли не главной жертвой самодурства «мещанина»-тирана в конце концов оказывается он сам, жертвой — прежде всего психологической. 3-я Воля, как никто, настроена чутко на отношение к себе и крайне болезненно переживает, обнаруживая на месте прежней теплоты и расположения, холод, отчуждение и страх. Но здесь «мещанин» с собой ничего поделать не может — адекватность реакции, естественность и ровность отношений даются ему труднее всего, особенно в начальственном кресле, и «мещанин» продолжает своими руками углублять ненавистную ему же самому пропасть, отделяющую его от подчиненных. Вот отрывок из одного письма к психиатру: «Все вроде бы благополучно: здоров, спортивен, хорошая семья, жизнерадостен, много друзей, увлечений. Работа нравится, коллектив симпатичный, хотя, конечно, не без… Недавно вышел в начальники, придется руководить отделом.
Вот и проблема.
Справлюсь ли?…
Первые шаги тревожат. Хотя дело знаю, как свои пять пальцев, многократно премирован и т.д., делаю ошибку за ошибкой.
Уверенности никакой. То отвратительно заискиваю, то впадаю в каменную категоричность, сухой формализм…. Начинаю утрачивать взаимопонимание с людьми, доверие, непосредственность, теплоту. А это самое дорогое для меня, и за это меня ценят (боюсь, «ценят» придется скоро употреблять в прошедшем времени).» Вот такой крик души ставшего боссом «мещанина».
Есть еще одна верная примета, позволяющая легко отличить «царя» от имитЁрующего его «мещанина». Дело в том, что, как уже говорилось, 1-ая Воля железной рукой держит все свои функции, позволяя им реализовываться лишь в царственно приподнятых формах, и не передоверяет их никому. Чего нельзя сказать о 3-ей Воле, совершенно не способной к контролю над остальными функциями. 2-ая Эмоция хронически выгоняла императора Нерона на театральные подмостки, 2-ая Физика заставляла Петра Великого часами простаивать у токарного станка, и ни тот, ни другой поделать что-либо со своими страстями по Второй не могли, хотя, наверное, догадывались, что авторитета им они не добавляли.
Бесконтрольно вылезают в поведении «мещанина» и уши Первой функции. Какой бы барственный вид ни напускал на себя иногда Хрущев, избыточная 1-ая Эмоция перла из всех щелей его натуры. На примере Хрущева хорошо видно, что и над Четвертой функцией не властна 3-я Воля. Хрущевская 4-ая Логика постоянно захватывалась явно привнесенными извне, разными, часто бредовыми идеями, легко принимаемыми им к исполнению, что, понятно, также мало красило его претендующий на царственность образ.
«Фуше потому так сильно презирает людей, что слишком хорошо знает самого себя, «-самокритично, судя по себе, замечал Талейран. «Мещанин» боится, не любит и не уважает себя, а по образу своему и подобию боится, не любит и не уважает других.
Хотя иногда ощущение в себе гигантского потенциала, бывает дарит «мещанину» минуты крайней самовлюбленности и крайнего самомнения. Софья Толстая записывала в дневнике:» Я кажется, беременна, и не радуюсь. Все страшно, на все смотрю неприязненно. Желание какой-то власти, быть выше всех. Это трудно мне самой понять, но это так.»
Самооценка 3-ей Воли — постоянно колеблющийся от полюса к полюсу маятник. Как говаривала мать Оноре Бальзака: «Оноре считает себя либо всем, либо ничем.». И это святая правда. Раздвоение Воли — опоры личности гоняет «мещанина» из одной крайности самооценки в другую , практически никогда не удерживая его на адекватной отметке.А вместе с Волей у 3-ей Воли качается весь порядок функций: постоянное шатание в мыслях, чувстах , поведении, оценках — нормальное для нее состояние.
3-я Воля непоседлива, неуживчива и вечно неудовлетворенна. Помести ее в рай, она и там не уживется, потому что ад, в котором хронически живет «мещанин», находится в нем самом. Яков Беме говорил, что ангел, стоя посреди ада, чувствует себя в раю, тогда как черт, попавший в рай, чувствует себя в аду, и был прав. Наша среда обитания — лишь отражение нашего «Я». Поэтому естественно, что больной изломанный дух 3-ей Воли не видит мир иным, как только неуютным, несправедливым, безнадежно порочным.
«Мещанин» очень тяжелый в общежитии человек. Злость на весь мир, мнительность, обидчивость, непредсказуемость, капризность, угодливость, сменяемая хамством, — не красят жизнь самой 3-ей Воли и превращают в хроническую пытку жизнь окружающих. Друг Гоголя историк Погодин, когда писатель сьехал с его квартиры, перекрестился и поклонился вслед отьезжающему экипажу. Приблизительно тот же жест повторил Диккенс, когда после месяца пребывания в гостях, из его дома выехал Андерсен.
3-я Воля очень осторожна в отношениях с людьми и, как бы ни складывались обстоятельства, никогда не делает резких движений ни навстречу человеку, ни от него. Эволюцию отношения «мещанина» к другим лучше всего представить себе в виде воронки. Он медленно, по спирали, подпускает человека к себе и столь же медленно отталкивает от себя. Эволюция отношения Нерона к Сенеке или Сталина к Бухарину — наглядные тому примеры.
Из осторожности 3-ей Воли вовсе не следует, что она нормативна в отношениях и поведение ее всегда адекватно ситуации. Наоборот. Постоянно колеблемое психическое тело «мещанина» никогда не реагирует на ситуацию адекватно. Один даровитый эмигрантский поэт каялся:» Опять я одним перехамил, перед другими перекланялся. Я всегда — или в морду, или в ножки.»
Скрытность и соглядатайство — еще одна кажущаяся противоречивой, но на самом деле не противоречивая черта характера 3-ей Воли. Она- конспиратор и шпион в одном лице. Склонность «мещанина» к подполью обьяснить нетрудно: чувствуя себя голым моллюском, он просто не может позволить себе быть искренним, доступным, открытым.
Однако 3-я Воля не была бы сама собой, если бы, скрытничая, не тяготилась бы своей скрытностью и не жаждала исповеди.Складывается впечатление, что институт исповеди в церкви был создан именно для «мещан», позволяя им быть искренними без страха перед порицанием и возмездием. Иногда же и без церкви 3-я Воля набирается храбрости показать исподнее, чем нимало удивляет окружающих. Одна современница писала о Дюма-отце:»Он в одно и тоже время искренен и скрытен.»
Случается «мещанин» заголяется по действием винных паров — и я не знаю зрелища более ужасного, чем это. Безобразное поведение в пьяном виде — самая твердая из примет 3-ей Воли. Думаю, каждому довелось наблюдать такую картину, когда милейший, любезнейший твой знакомый, приложившись к бутылке, вдруг превращается в озверелого хама, черноте души и ума которого позавидует сам сатана,из уст которого начинаю звучать такие исповеди и такие филиппики, что святых выноси. «Мещанин» обычно знает, что не хорош во хмелю,и разумно делает, когда уходит в пожизненную завязку исключительно по этой причине.
Из тотальной ранимости 3-ей Воли, наряду со скрытностью, прямо проистекает и ее склонность к соглядатайству. «Мещанин» страшится людей и потому любопытен к ним. Хроническая боязнь напороться на удар заставляет его следить за окружающими, собирать и копить за пазухой камни, с помощь которых можно было бы в случае нападения отбиться. От испуга 3-я Воля неустанна в своем анализе человека, его отношений и реакций, поэтому можно сказать, что если и существует природный дар психолога, то этот дар дается только «мещанину».
Правда, психологизм 3-ей Воли несколько однобок. Ее интересует не столько человек в целом, сколько смешные, грязные, уродливые, страшные стороны его натуры и бытия. «Мещанин» — последовательный собиратель компромата, и это обстоятельство награждает его еще одним природным даром — даром сатирика ( не путать с талантом юмориста). Практически все великие сатирики имели 3-ю Волю. Надо очень не любить и не уважать себя и окружающих, чтобы посвятить жизнь осмеянию человеческих недостатков и слабостей и делать это столь талантливо, как делали Свифт, Мольер, Гоголь.».
При том, что сам «мещанин» великий любитель и мастер насмешки, нет человека, который бы так боялся смеха. Дело иногда доходит до анекдота. Вот один из них: «В сороковых годах у И.С. (И.С.Тургенева — А.А.) собралась однажды в Петербурге компания: тут были Белинский, Герцен, Огарев и еще кто-то. Играли в карты, в то время, как Достоевский входил в зал, кто-то сильно обремизился, и потому раздался всеобщий хохот. Достоевский побледнел, остановился, потом повернулся и, ни слова не сказав, вышел из комнаты. Сначала на это не обратили внимания, но так как он не возвращался, то И.С., как хозяин, пошел узнать, куда он делся.
-Где Федор Михайлович? — спросил он лакея.
-Они-с по двору ходят,вот уже целый час, и без шапки.
Дело происходило зимой, в трескучий мороз. И.С. побежал на двор.
-Что с вами, Достоевский?
-Помилуйте, это несносно! Куда я ни покажусь, все надо мной смеются. Не успел я показаться у вас на пороге, как вы и ваши гости подняли меня на смех. И не стыдно вам?»
Конечно, Тургенев несколько окарикатурил конфуз с Достоевским, но в основе своей рассказ верен, что видно хотя бы из того, как позднее расплатился с Тургеневым Достоевский, нарисовав его карикатурный портрет в «Бесах». Но это к слову. Достоверность тургеневской истории придает и повторяемость такого рода рассказов. Например, современники Александра I сообщали: «Однажды Кисилев, Орлов и Кутузов, стоя у окна во дворе, рассказывали друг другу анекдоты и смеялись. Мимо прошел Александр. Через десять минут к нему в кабинет вызвали Кисилева. Генерал застал Александра перед зеркалом. Император тщательно себя осматривал со всех сторон. Он решил, что смеялись над ним, над его наружностью. » Что во мне смешного? Почему ты и Кутузов с Орловым смеялись надо мною?»- допрашивал мнительный император…»
Богатейший материал для анализа мотивов поведения и реакций 3-ей Воли дает фигура Сталина — самого страшного в мировой истории человека. Существо его психологического изьяна идеально изложил Николай Бухарин, соратник и жертва тирана, сказав, что Сталин » несчастен от того, что не может убедить всех, даже самого себя, что он выше всех…. и за это самое свое «несчастье» он не может не мстить людям». Действительно жажда мести обществу за чувство собственной неполноценности являлась главным стимулом сталинских поступков, от выбора карьеры революционера до позднейших кровавых чисток.
Однако был еще один нюанс, не замеченный Бухариным, сильно усугубивший состояние и без того изначала больной души Сталина: телесные дефекты. Дело в том, что если у «мещанина», как у Сталина, Физика вверху и этому обстоятельству сопутствует значительный физический недостаток, то ранимость его духа многократно возрастает. Один знакомый Байрона передавал следующие его слова:» Если это, — он подносил палец ко лбу, — возносит меня над людьми, то это (показывая на свою ногу) ставит меня ниже всех других».Действительно, хромота Байрона, глухота Бетховена, эпилепсия Достоевского превратили в хронический кошмар жизнь этих душевно не очень здоровых, но в существе своем жизнерадостных людей. Та же история со Сталиным. Сросшиеся на ногах пальцы, следы оспы на лице и развившаяся со временем сухорукость до космических размеров гиперболизировали сталинский комплекс неполноценности. Из сочетания 3-ей Воли с физическими дефектами и вырос в основном феномен Сталина, где все приобрело чудовищные размеры: лицемерие, беспринципность, коварство, жестокость.
Один из секретарей Сталина писал: «Постепенно о нем создавались мифы и легенды. Например, о его необыкновенной воле, твердости и решительности. Это — миф. Сталин — человек чрезвычайно осторожный и нерешительный. Он очень часто не знает, как быть и что делать, я много раз видел, как он колеблется, не решается и скорее предпочитает идти за событиями, чем ими руководить…»
Это высказывание, казалось бы, противоречит многочисленным воспоминаниям, где говорится о необычайно душевной силе Сталина, приподнимавшей его почти до демонизма. Вот одно из них: «,,,Сталин обладал какой-то гипнотической силой, грозностью, демонической державностью… Само место собеседований, как я воспринимал, напоминало поле ночных демонических сил. Достаточно было Сталину появиться в комнате, как все вокруг будто переставали дышать, замирали. Вместе с ним приходила опасность. Возникала атмосфера страха.»
Но, как это ни покажется странным, противоречия между двумя приведенными свидетельствами нет. Каждый человек ничего не внушает обществу, каждый человек просто привносит в него то, что несет в себе.»Царь» заражает общество энергией и амбициями, «дворянин» — покоем и добродушием, «мещанин» — тревогой и неуверенностью.Поэтому та атмосфера страха, что возникала в обществе при появлении Сталина, обуславливалась не некой его «демонической державностью», а тем страхом, что испытывал тиран к окружающим и который невидимо им инфицировал. У каждого человека своя аура, свое поле. Специфика «мещанской» ауры заключается в том, что она вся пропитана нервозностью, тревогой и неуверенностью в себе, и человек, попав в ее поле, вполне способен на время контакта заразиться теми же настроениями. Как, впрочем, способен заразиться спокойствием в обществе «дворянина», энергией — в обществе «царя».
Если читатель помнит, стремление к коллегиальности при принятии решений — одна из примет процессионности Воли. У «мещанина» Воля процессионна, поэтому и он сторонник коллегиальности. Но толкует он ее достаточно своеобразно. Есть два варианта. Если 3-я Воля находится в подчинении, то она стремится повлиять на решение, но не брать на себя за него никакой ответственности. Если 3-я Воля — начальник, она предпочитает принимать решение единолично, но ответственность за них либо вовсе не нести, либо делить ее с другими людьми, к принятию решений не причастными. Вот характерный пример: когда в 1942 году Сталин решил взбодрить упавший дух войск, то обратился к именам, традициям и атрибутам царской армии. Среди прочего, Сталин решил ввести погоны и дал соответствующие указания генералу армии Хрулеву. Позднее генерал вспоминал:» Поскольку время шло, а вопрос не решался, то в начале января 1943 г. я настойчиво просил не откладывать далее вопрос о введении погон. Сталин с упреком спросил меня: «Почему вы пристаете с этими погонами и формами?» Мне ничего не оставалось, как сказать, что все делается по его указанию, и для нас важно решение, каким бы оно ни было.
Сталин приказал показывать ему все заготовленные образцы. Получив его согласие, я вызвал главного интенданта генерал-полковника Драчева, который через 15 минут был уже в приемной у Сталина со всеми образцами погон и измененной формой одежды. Сталин приказал соединить его с М.И.Калининым.Калинин незамедлительно позвонил, и Сталин попросил его зайти. Через 10-15 минут Калинин вошел.
«Вот товарищ Калинин, — сказал он, — Хрулев предлагает нам восстановить старый режим» (можно представить себе лицо Хрулева в этот момент — А.А.). Калинин, не торопясь, посмотрел все образцы и сказал: «Видите ли, старый режим помним мы с вами, а молодежь его не помнит. И если эта форма нравится молодыми может принести пользу в войне с фашизмом, то эту форму следует принять.» Сталин быстро отреагировал, воскликнув: «И вы, товарищ Калинин, за старый режим?!» (пришло время вытягиваться физиономии Калинина — А.А). Калинин вновь повторил, что он не за старый режим, а за ту пользу, которую форма может принести в борьбе с врагом. Вероятно, наша настойчивость и поддержка М.И.Калинина возымела на этот раз действие, и решение о введении погон было принято.»
Надеюсь, читатель обратил внимание, с какой виртуозностью Сталин перекладывал на Хрулева и Калинина ответственность за принятое им единолично щекотливое решение. Такое поведение типично для 3-ей Воли.
Безответственность — вообще отличительная черта характера 3-ей Воли, ей, как никому, трудно брать на себя ответственность, держать данное слово , быть пунктуальным и т.д. И это понятно. «Мещанин» слишком занят собой, своими болячками и ранами, своими страхами перед мнимо враждебным ему миром, чтобы всерьез думать о других и отвечать за себя.
«Мещанин» до гроба — ребенок: зависимый, безответственный, эгоистичный, капризный, лукавый. «Мой отец — это большое дитя, которым я обзавелся, когда был еще совсем маленьким,» — горько острил Дюма-сын. Вместе с тем, в вопрос о возрасте «мещанина» следует внести некоторое уточнение. Дитем в подлинном смысле этого слова лучше назвать обладателя 4-ой Воли (о чем впереди), тогда как верхние две Воли — совершенно взрослые люди. З-ья же Воля — это промежуточное состояние между взрослостью и детством, «мещанин» — подросток, и только в контексте этого особого возраста в жизни человека, становится понятна специфика психологии 3-ей Воли. Ходасевич, вспоминая Гумилева, писал: «Он был удивительно молод душой,а может быть, и умом.Он всегда мне казался ребенком.Было что-то ребяческое в его под машинку стриженной голове, в его выправке, скорее гимназической, чем военной. То же ребячество прорывалось в его увлечении Африкой, войной, наконец, — в напускной важности, которая так меня удивила при первой встрече и которая вдруг сползала, куда-то улетучивалась, пока он не спохватывался и не натягивал ее на себя сызнова. Изображать взрослого ему нравилось, как всем детям.Он любил играть в «мэтра», в литературное начальство своих «гумилят», то есть маленьких поэтов и поэтесс, его окружавших. Поэтическая детвора его очень любила. Иногда, после лекций о поэтике, он играл с нею в жмурки — в самом буквальном, а не переносном смысле слова. Я два раза это видел. Гумилев был тогда похож на славного пятиклассника, который разыгрался с приготовишками. Было забавно видеть, как через полчаса после этого он, играя в большого, степенно беседовал с А.Ф.Кони — и Кони весьма уступал ему в важности обращения.»
Если у «мещанина» Физика вверху, то он обычно неверный любовник и супруг. И не могучая власть высокостоящей Физики тому виной. Когда число половых контактов переваливает за несколько десятков, становится ясно, что не особенности физиологии ( не богатой вариантами) гонят дон-жуана от одного партнера к другому. Источник склонности «мещанина» к волокитству — в попытке посредством сильной Физики личностно самоутвердиться, убедить себя и других в значительности своего «Я» за счет количества и качества любовных связей.
Под «качеством» не следует понимать красоту, молодость или богатство партнера (хотя и они играют свою роль), «качество» для 3-ей Воли — это прежде всего социальный статус партнера или некая форма благодати, к которой он бывает причастен. Например, Пушкин соблазнил старуху-гречанку, потому только, что, по преданию, ее целовал Байрон, и внес ее имя в свой дон-жуанский список. То же самое пытался проделать Джон Кеннеди с шестидесятилетней Марлен Дитрих. Василий Розанов женился на много старше его бывшей любовнице Достоевского. А Есенин мог похвастаться целым веером социально значимых и отмеченных благодатью женщин: дочь Шаляпина, Айседора Дункан, внучка Толстого.
Хотя нельзя сказать, что дон-жуанство «мещанина» приносит ему одни лишь дивиденды.Тот же Есенин, приехав в Америку с Айседорой Дункан и обнаружив на первых полосах американских газет свою фотографию, был в бешенстве, когда выяснилось, что газеты оповещали не о приезде великого русского поэта, а о приезде мужа Дункан.
Честолюбие вообще страшно мутит чистоту переживаемых 3-ей Волей сексуальных ощущений. Забравшись под одеяло, она не столько тешит плоть, сколько властвует и властвует зачастую не над тем, кого держит в обьятиях, а над тем, кого сей предмет презентует.
Тема любовно-брачных пристрастий»мещанина» безбрежна. Поэтому отмечу еще только одну черту его психологии — склонность к мезальянсу. Ни в любви, ни в браке 3-я Воля не ищет себе ровни. Она либо по-бальзаковски отдает предпочтение тому, кто старше, богаче, знатнее, либо наоборот- тем кто младше, беднее, плебеистей (набоковским «нимфеткам»).И механизм таких разнонаправленных пристрастий достаточно прозрачен. В душе «мещанина» легко и естественно уживаются инфантильность и деспотизм, поэтому в какую бы сторону ни был направлен мезальянс, он всегда отвечает той или иной потребности 3-ей Воли. Главное, чтобы это был мезальянс.
3-я Воля принципиально не признает своих ошибок и вин. Хотя в 90 случаях из 100 виновата бывает и ошибается именно она. Из сказанного вместе с тем не следует, что в глубине души «мещанин» не сознает истинного положения вещей. Наоборот. Сознает и очень хорошо, но признание своих ошибок и вин для него невозможно, так как для сознания «мещанина» оно равносильно признанию своего ничтожества. Хотя как раз именно такое запирательство и выдает его слабость. Одна из близких Гумилеву женщин писала: «Был он довольно упрям, что тоже скорее свидетельствует о слабой воле. Сколько я ни встречала упрямых людей, все они были слабовольны.
Гумилев признавался: «Я знаю, что неправ, но сознаться в этом другому мне трудно. Не могу. Как и просить прощения.»
Возвращаясь к теме сочетания 3-ей Воли с высокостоящей Физикой, хочется заметить, что запирательство в этом случае сочетается с попытками вещественным путем, подарками загладить свою вину. Например, один из знакомых Гоголя, будучи в Риме, как-то крепко поспорил с ним и дальше произошло вот что: «…после немногих задумчивых шагов Гоголь подбежал к первой лавочке лимонадчика, раскинутой на улице, каких много бывает в Риме, выбрал два апельсина и, возвратясь к нам, подал с серьезной миной один из них мне. Апельсин этот меня тронул: он делался, так сказать, формулой, посредством которой Гоголь выразил внутреннюю потребность некоторого рода уступки и примирения.» Систему в поведении Гоголя могу подтвердить личным опытом. Одна моя знакомая, у которой 3-я Воля сочеталась с 1-ой Физикой, в очередной раз нахамив своему сожителю, сразу же после ссоры бежала покупать рубашку в соседний магазин. Не извинилась она ни разу, но у сожителя со временем скопилась внушительная стопка рубашек.
Все двоится в душе «мещанина». Раздвоенно и отношение его к славе. С одной стороны, он, юродствуя, любит вслед Пушкину повторять что слава — всего лишь яркая заплата на жалком рубище, а с другой — никто не испытывает более горячечной жажды славы как 3-я Воля.И уж коль выпадает случай прославиться, она пьет чашу славы, не отрыгивая и не испытывая пресыщения. Однако вот парадокс: как бы ни была всенародна и громка хвала, внимает ей «мещанин» всегда не без тайной горечи, и вино славы для него всегда немного отравлено. Во-первых, постоянно кажется, что ее мало, и звучание «алилуйя» можно было бы еще немного форсировать. Во-вторых, в глубине души «мещанин» сам не верит, что достоин такого признания, и это тоже добавляет значительную ложку дегтя в триумфальную бочку меда. Наконец, в самом могучем, согласном и многочисленном хоре славящих всегда сыщется, пусть один, истинный или мнимый недоброжелатель — этого довольно, своей единственной кислой миной он разом отравит «мещанину» весь праздник. Как очень точно сказала Ахматова о Сталине, что он «весь день слушал «ура» и что он корифей и генералиссимус, и как его любят, а вечером какой-нибудь французик по радио говорит про него: «Этот усач…» — и все начинай сначала.»
3-я Воля обожает титулы, звания, дипломы, награды. Ей кажется, что они — тот панцирь, что оградит ее слабое, больное, психическое тело, что они — те сертификаты, что удостоверят полноценность ее существа, изнутри ощущаемого как неполноценное (Брежнев).
Впрочем, и здесь не обходится без юродства. Римский историк писал о только что вступившем на престол Тиберии: «Хотя верховную власть он без колебаний решил тотчас и принять и применить, хотя он уже окружил себя вооруженной стражей, залогом и знаком господства, однако на словах он долго отказывался от власти, разыгрывая самую бесстыдную комедию.» Разумеется, римлянам крупно не поздоровилось бы, откажись они участвовать в этой комедии и поднеся титул императора кому-нибудь другому. Но и Тиберия надо понять — не поломаться он просто не мог.
Если же судьба обделяет «мещанина» званиями, то случается, что зуд тщеславия доводит его до прямого подлога. Пример, Бальзака, самовольно приставившего к своей плебейской фамилии дворянскую частицу «де», общеизвестен. Для сравнения, Гете, с его 2-ой Волей, заслуженно получив дворянство, еще долго подписывался просто Гете, без аристократической частицы «фон».
«Мещанин» — человек толпы. Возглавлять людские движения у него не хватает самоуверенности, стоять на обочине не хватает независимости, поэтому «мещанин» обычно составляет самую толщу социальных движений, среднюю их часть. Он — тот балласт общества, который невероятно трудно сдвинуть, а, сдвинув невозможно остановить.
3-я Воля по-своему любит толпу и поначалу чувствует себя в ней уютно. Оказавшись среди себе подобных, она думает, что сумма слабаков в состоянии сделаться большой силой, что верно лишь отчасти. А кроме того, передоверив в толпе свой больной дух чему-то более сильному и значительному, чем она сама, 3-я Воля начинает легко дышать, считая, что тем самым освободилась от тягостной ответственности за себя и других, от мучительной необходимости ежедневного самостоятельного выбора.
Однако «мещанин» не был бы самим собой, если бы, ощущая комфортность растворения своей ранимой личности в толпе, одновременно втайне не бунтовал против нее и не стремился вырваться. Утрата индивидуальности — мечта и боль 3-ей Воли. Писатель Замятин под впечатлением революции 1905 года писал невесте: «Да ведь это почти счастье! (…) Когда что-то подхватывает, как волна, мчит куда-то и нет уже своей воли — как хорошо!Вы не знаете этого чувства? Вы никогда не купались в прибое?» А спустя 15 лет тот же Замятин опубликовал пророческий роман-антиутопию «Мы», насквозь пропитанный диким ужасом перед наступающей социалистическое обезличкой.
Отдадим должное, «мещанин» талантлив, как никто. И на то есть минимум три причины. Во-первых, положение остальных функций на ступенях психической иерархии дает ему силу и раскованность в любом виде творчества. У «мещанина» барахлит мотор творчества — Воля, но зато весь набор инструментов для разных операций: интеллектуальных, художественных, материальных — вполне свободен. Во-вторых, тонкость психической организации 3-ей Воли в целом придает этому творчеству изысканный и рафинированный оттенок. Наконец, 3-я Воля талантлива уже потому, что она скрытно, но бешено и ненасытно честолюбива.
Может показаться, что есть некое противоречие в утверждении о возможности таланта при отсутствии сильного личностного ядра. Но на самом деле никакого противоречия здесь нет. Бердяев писал: «Андрей Белый, индивидуальность необыкновенно яркая, оригинальная и творческая, сам говорил про себя, что у него нет личности, нет «Я». Иногда казалось, что он этим гордится. Это только подтверждало для меня различия между индивидуальностью и личностью» Совершенно верно замечено. Яркость индивидуума — это еще не гарантия сильной личности, и могучий талант совсем не обязательно тождественен могучему «Я». Или, как гениально выразилась Фаина Раневская: «Талант, как прыщ, может и на заднице вскочить.»
Вместе с тем и таланту «мещанина» есть предел, невидимо очерченный его же 3-ей Волей. При всей смутности панегирической терминологии, не способной отделить дарование от таланта, а талант от гениальности и т.д. Можно с уверенностью сказать, что путь гениальности, подлинного откровения — не «мещанская» стезя. Дело в том, что творчеству 3-ей Воли непременно сопутствует элемент «попсовости», т.е. внутренней развернутости к мнению толпы, элемент страха перед общественной оценкой, гирей висящей на его руках. Каким бы радикалом в искусстве, науке или на производстве не выглядел «мещанин», он всегда знает, что он не один, но в некой толпе и исполняет определенный социальный заказ. Неспособность к подлинной независимости- беда 3-ей Воли не только в быту, но и в творчестве, плоды которого в высших своих проявлениях пусть блистательная, но «попса».
Внешняя сторона душевного облика 3-ей Воли хорошо передана в одном описании Гоголя, сделанном его современником: «Во всей фигуре было что-то несвободное, сжатое, скомканное в кулак. Никакого размаха, ничего открытого нигде, ни в одном движении, ни в одном взгляде».Характерные для 3-ей Воли внутренняя несвобода и скомканность духа, проявляющиеся в мимике и пластике, действительно очень типичны.
Но особенно заметен взгляд, он, как и во всех других случаях, — наиболее яркая внешняя примета 3-ей Воли. Точнее, неуловимость его. Мера скрытности взгляда у 3-ей Воли бывает разная, в зависимости от глубины язвы по Третьей. Часто описываемые в литературе «бегающие глаза» — достаточно редки, они — удел и примета крайней степени уязвления Воли. Чаще у «мещанина» такое выражение глаз, какое описал Горький, рассказывая о Есенине: «От кудрявого, игрушечного мальчика остались только очень ясные глаза, да и они как будто выгорели на каком-то слишком ярком солнце. Беспокойный взгляд их скользил по лицам людей изменчиво, то вызывающе и пренебрежительно, то, вдруг, неуверенно, смущенно и недоверчиво. Мне показалось, что в общем он настроен недружелюбно к людям.» Добавлю, что обычно у 3-ей Воли нетвердый, неуловимый, как бы, уплывающий взгляд. Обычно на эту неуловимость взгляда не обращаешь внимания (мало ли что может привлекать чужой взгляд, кроме твоей собственной персоны) и только потом, некоторое время спустя обнаруживаешь, что после продолжительного общения с человеком, так и не можешь сказать — какого цвета у него глаза.
3-я Воля знает, что с глазами у нее не все в порядке и иногда прибегает к разного рода маскировкам. Чаще всего в таких случаях пользуются черными очками. Практика эта давняя, заведенная еще тогда, когда черные очки носили только слепые. Про одного даровитого эмигрантского поэта рассказывалось: «…он был прекрасным оратором. И это несмотря на чрезвычайно невыигрышную внешность — внешность слепца. Отсюда и черные очки, скрывающие его кажущиеся слепыми глаза. Он, впрочем, отлично видит. Он сам, должно быть, сознавал странное впечатление, производимое его глазами, и никогда не снимал черные очки.
Ведь глаза — зеркало души. Но его глаза вряд ли были зеркалом души. Это были странные, неприятные глаза, производившие на многих просто отталкивающее впечатление. В них совсем не отражалась его душа — душа поэта.
Его черные очки, впрочем, были иногда и полезны. В метро и в автобусах, даже в часы наплыва, для него всегда находилось сидячее место: уступи место слепенькому».
Есть изобретения и поинтересней черных очков. Почти гениальный выход из положения нашел Сталин. Трубка. Постоянно манипулируя с трубкой: то набивая ее, то вычищая, то прикуривая ее, постоянно гаснущую, — он мог сколько угодно скашивать глаза — неуловимость взгляда в этом случае всегда выглядела вполне естественно.
Другая надежная внешняя примета 3-ей Воли заключается в кислом, отчужденном, злом выражении , которое чаще всего натягивает на свою физиономию «мещанин». Что, надо признать, очень портит обычно привлекательные по своим чертам лица «мещан». Маркиз де Кюстин, пусть неправильно обьясняя, но точно описал это выражение на красивом лице Николая I. Он сообщал: «При первом взгляде на государя невольно бросается в глаза характерная особенность его лица — какая-то беспокойная суровость.Физиогномисты не без оснований утверждают, что ожесточение сердца вредит красоте лица. У императора Николая это малоблагожелательное выражение лица является скорее результатом тяжелого опыта, чем его человеческой природы.»
Лексика 3-ей Воли, видимо, по аналогии с внутренним состоянием, носит заметно сниженный характер, она богата жаргонными, блатными словечками и просто матерщиной. Вообще, у 3-ей Воли особый талант ругателя, обидчика, хама. Никто так не даровит на оскорбление словом, как «мещанин». Мне приходилось знавать одного православного митрополита, который одной фразой посылал в нокаут почти незнакомых ему людей. 3-я Воля — тончайшая психическая мембрана, и сочетание этой мембраны с пристрастием к низкому, бранному, беспощадному слову делает «мещанина» страшным противником в словесных баталиях.
Очень надежной приметой 3-ей Воли можно считать заметно сниженные формы обращения «мещанина» к близким. Разумеется, в зависимости от языка и народа формы эти разняться. Что касается русских «мещан», то они любят обращаться к близким, либо сниженной формой имени (Нинка, Петька и т.д.), либо по фамилии (вспомним, хрестоматийное чеховской попрыгуньи — «Дымов!»).
По своим вкусам «мещанин» (простите за тавтологию) — классический мещанин. Его имманентная зависимость от чужого мнения, от окружения, от общества делает «мещанина» заложником моды, причем, моды в ее самой банальной, самой обезличенной форме. И это заложничество не только не тяготит 3-ю Волю, но подчас способно доставить ей подлинное удовлетворение. Помню, как поразили меня первые впечатления от армии одного моего приятеля, когда он почти с воодушевлением рассказывал: «Представляешь? Я лысый, и все вокруг меня лысые. Я в зеленом, и все в зеленом. Мне так это понравилось…» Самое поразительное, что данное признание мне довелось услышать из уст профессионального художника.
Или вот еще одно чрезвычайно выразительное признание, сделанное в интервью известным поп-певцом Джордж Майклом. На вопрос, почему в его доме такая скучная мебель, он ответил: «Я предпочитаю скучную мебель. Кто знает, может быть, рядом с каким-нибудь бесценным предметом я бы выглядел совершенно заурядным. В моей мебели не должно быть больше характера, чем во мне самом.» Настоящее откровение, ошеломляющее по полноте, емкости и точности изложение вкусовых пристрастий 3-ей Воли. Как, впрочем, вкусов вообще. Вспомним, в доме гоголевского Собакевича мебель кричала: «И я! И я — Собакевич!»Наши вкусы — это мы в своем материальном выражении, и все к чему прикасается наша рука носит отпечаток нашей психики.
